БЫТЬ ДОЧЕРЬЮ СВОЕГО ОТЦА.
“Встаньте, мисс Джин Луиза! Ваш ОТЕЦ идёт!”
Искусство справедливости.
Мой отец родился июньским летом… и умер в этом же месяце. Между двумя этими жизненно важными для моего отца цифрами, днем его рождения и днем его ухода – всего две недели. Но жизненная значимость прожитых им лет, не полных – девяносто, оказалась одним из стержней бескорыстного трудового созидания, которым прочно и на века зацементированы моральной ответственностью, в канувшей в Лету эпохе, человеческие судьбы миллионов.
Много всякого за спинами тех людей, советских – по духу, бесстрашных – по судьбам, отчаянно болевших переизбытком не продажной совести! чтоб жилось тебе, парень, сегодня счастливо…
А я хочу рассказать об одном, острым клином дочерней любви к своему отцу врезавшимся в мою память дне, который строчками этого эссе навсегда сохранится в летописи Донбасского края.
Многое, да без малого всё! — здесь сегодня давно не так… как это было, когда, по-новому, мощно! революционно ярко и могуче вызывающе, беспрецедентно качественно и, казалось, непобедимо железобетонно возводились Донбасские города, строились заводы, кипела энтузиазмом гордости за свой край, за свою страну – жизнь людей, обретших здесь, на Донбассе, душевный золотник своей малой Родины.
Мой отец – из тех, кто есть смысл ДОНБАССКОГО МИРОЗДАНИЯ! Талантливый советский инженер, который строил металлургические заводы, смекалисто изобретал теории улучшения работы заводских механизмов, внедрял их на практике, умело руководил людьми.
Стоически достойно пережил он, мой отец, волчий дерибан страны, безжизненно навечно рухнувшей в небытие, униженно растоптанной круговой кровавой осадой алчным ворьём, взбесившимся предчувствием обретения невиданно ранее дармовых барышей… …
…Однажды, незадолго до своей кончины (было ему уже 88 лет), отец попал в больницу. Находилась она довольно далеко, почти на городской окраине, но я все же выкраивала время навестить его там. Первый раз, когда я приехала туда на рейсовом автобусе, он встречал меня на остановке, смиренно сидя на скамеечке. Я увидела его издалека, такого родного и такого постаревшего, бесконечно дорогого мне человека. По мере того, как автобус приближал меня к нему, я думала, что почему-то дома, встречаясь с ним каждый день, я не замечала, с какой угрожающей беспощадностью старость изо дня в день изменяла его облик, а теперь это мое открытие поразило меня, как будто оголило какой-то потайной нерв в моем теле, и который тут же начал нестерпимо ныть…
Автобус остановился, отец встал со скамейки, стараясь выглядеть по-бойцовски бодро (до своих последних дней он не хотел, чтобы я запомнила его немощным и страдающим). Как же колотилось мое сердце, когда я увидела в его руках несколько тоненьких веточек жасмина с только что распустившимися розовато-белыми цветками на них, которые он сорвал с роскошного, мажорно радостно журчавшего цветочной белизной жасминового куста, недалеко от остановки. Он протянул веточки мне, и я заметила в его всегда таких веселых глазах оптимиста слезы, готовые вот-вот покатиться по щекам. Готовая и сама расплакаться, я поняла, как тронут он был тем, что я приехала. Это был тот незабываемый момент счастья, когда я шла рядом с ним по узкой тропинке с его маленьким букетиком из цветков жасмина в моих руках, не в силах насладиться тонким, едва заметным ароматом нежных цветов и желала только одного, чтобы как можно дольше продолжалось это чудное мгновение.
Во время той, моей встрече с ним я неожиданно для себя самой поняла, как поменялись наши жизненные роли: я, его дочь, проявляла свою заботу о нем, а он, мой отец, породивший меня и посвятивший всю свою жизнь моему воспитанию и становлению, нуждался во мне в своей старости так же, как и я когда-то нуждалась в его опеке в своем далеком детстве. Но почему-то мы с ним оба постыдились тогда проявить это чувство особой отцовско-дочерней любви друг к другу, может быть, оттого, что отец, познавший много жизненных испытаний на своем веку, посуровел с годами, привык быть сдержанным в своих эмоциях, а я – потому что побоялась его смутить. Сказать честно, меня это и теперь волнует чрезмерно…
Он привел меня к себе в скромную комнатку на втором этаже, не заставленную мебелью: две кровати, две прикроватные тумбочки, старомодный шкаф со скрипящей дверью в углу, у двери и два старых стула. В этой комнате папа жил с еще одним стариком. Я чувствовала в тот день, как отец гордился тем, что у него была я, его дочь: у стариков особая гордость о своих детях – куда более ощутимая, чем она была тогда, когда дети были маленькими. В старости они гордятся тем, что не пожалели своих сил, здоровья, да и денег тоже, чтобы поставить на ноги тех, кому дали жизнь.
А тот старик, папин сосед, с завистью глядевший на меня своими бесцветными глазами, все порывался рассказать мне о своих болезнях. Бедняга, ему тоже захотелось почувствовать заботу о себе, но, судя по всему, заботой близких похвастаться он не мог. А отец, казалось, так, по-собственнически, оберегал мое внимание от его посягательств, что не давал ему высказаться, и, если я пыталась, из вежливости, прислушаться к словам его соседа по комнате, он начинал не на шутку злиться и, отворачиваясь куда-то в сторону, недоуменно разводить руками. Но ему явно понравилось, как авторитетно я разговаривала с его лечащим врачом, обсуждая лекарства, которые он принимал, и которые можно было бы назначить в дополнение к ним. Я чувствовала, что должна была сделать что-то еще, и заправила простынь на кровати отца и навела порядок в его прикроватной тумбочке. Он безропотно наблюдал за мной и одобрительно покачивал головой.
Но наступил момент прощания, и мы с ним вместе, не спеша, пошли к остановке автобуса. И у меня опять невольно накатились слезы, когда он, мой дорогой отец, высоко подняв свою голову, стоял на дороге, провожая глазами удалявшийся вдаль автобус, на котором я возвращалась домой. Я не знаю, почему мне было тогда так мучительно тяжело переживать ту нашу встречу и расставание, ведь он не мог пожаловаться на то, что я была не внимательна по отношению к нему. Может быть, я себя запоздало оправдываю, но, вернись все назад, думаю, я была бы более внимательна и находила бы в себе терпение, чтобы отвечать на те бесконечные вопросы, которые он задавал мне и которые мне тогда казались не существенными, но ведь для него это была его подходившая к закату жизнь…
Но тогда я этого не понимала…
Я взяла с собой папины веточки жасмина и привезла их домой (надо ли говорить, что к тому времени я уже давно жила самостоятельно и отдельно со своей семьей). Мне виделось в них что-то гораздо большее, чем просто милые моему сердцу цветы, и я решила их сохранить для себя. Теперь я думаю, что мое подсознание начало готовиться гораздо раньше меня самой к мысли о том, что когда-то отец уйдет навсегда. Когда цветы засохли, я положила их в бумажный пакетик и спрятала его на полке книжного шкафа, не понимая, для чего я это делаю…
А потом большой черный ворон прилетел неизвестно откуда и, по-хозяйски, устроился на дереве, перед окнами нашего дома, чуть меньше, чем за неделю до смерти отца. Мама сразу почувствовала в этом дурной знак, а я, стойкая противница предрассудков, убеждала ее в том, что мудрая птица тоже имеет право выбора, где ей отдыхать.
Но время показало, что мама была права, и вскоре отца не стало. Помню, я поспешила к тому драгоценному пакетику с высушенными веточками жасмина в нем, открыла его осторожно, а внутри лежали безжизненные остатки того, что когда-то было прекрасными цветами. Я осторожно закрыла пакетик и положила его на место. Не важно, что цветы засохли, важно то, что я бережно храню в своей памяти тот далекий день моей встречи со своим отцом, который стоит как-то особняком в череде других дней моей жизни. И, всякий раз открывая этот пакетик, я проживаю заново волнение того памятного дня, не забыв ничего, даже самой маленькой детали…
И еще, мне кажется, вокруг этих засушенных веточек постоянно витает особый аромат и дух дорогих моему сердцу воспоминаний, как бы говорящих мне: “Мы те цветы, что были у тебя в руках тогда, ты это помнишь? Это твой отец выбрал нас… для тебя…” Я понимаю, что когда-нибудь я открою этот маленький пакетик, притронусь к веточкам, и они окончательно превратятся в пыль моей печали – жестокое время беспощадно… Но и потом я буду хранить цветы, рассыпавшиеся в дорогие моему сердцу вспоминания, потому что знаю, все, что мой отец давал мне, он давал щедро и с огромной любовью своего доброго сердца.
“ Не бойся стучать в закрытые двери! Они обязательно откроются! А дальше будет дорога! Только вперед!” – Любил повторять он мне, и эта его жизненная мудрость всегда помогала мне находить выход из, казалось бы, неразрешимых ситуаций.
При жизни он поддерживал все мои начинания и не раз говорил, что наша жизнь продолжается в наших детях. Моя юность, да и вся жизнь (теперь я говорю – благодаря моему отцу) представляет собой годы непрерывного обучения. Папина дочка, и сегодня испытываю такую же, привитую мне моим отцом жажду знаний, как и голодный человек – жажду хорошо покушать. Мне до сих пор не понятны люди, изнывающие равнодушием к образовательному процессу. Всем своим существом я всегда стремилась к идеалу “БЫТЬ ВЫШЕ!” и всегда верила, как учил меня мой отец, что такое страстное желание не может не осуществиться и не перерасти в мастерство. И я работаю, и работаю, не щадя себя, ненасытно поглощая знания, и бывают моменты, когда кажется, что я достигла своего предела. Но, едва ощутив его головокружительную близость, опять разрушаю новые преграды и стремлюсь во что бы то ни стало двигаться вперед!
Для меня стал большой жизненной трагедией уход из жизни моего отца. До последних его дней я надеялась на сверхчудо и молилась, чтобы жизнь его продлилась как можно дольше. Для меня это было очень важно, потому что не представляла я свою собственную жизнь без него, без его умных советов и наставлений. Но, хорошо это помню, однажды я пришла к нему, и он мне сказал тихо: — Не уходи, сегодня я умру…
Он сказал это очень тихо и очень ясно, как будто сам себе подписал приговор.
Хотелось кричать от бессилия, приостановить ход неукротимого времени, неумолимо приближавшего моего родного человека к его последней, в этом бренном, совсем не справедливо устроенном мире, черте. Но в этом я была не властна…
Вечером отца не стало…
…Сейчас мне его очень не хватает. Но мне постоянно кажется, что отец где-то рядом, и мы с ним разговариваем. Ведь это он научил меня еще задолго, как я пошла в школу, читать и писать, строить предложения, а потом стал и первым критиком рассказов, которые я начала писать в своем детстве…
Всей своей жизнью он переиначил известное изречение: он посадил сад, построил дом и вырастил меня, свою дочь…
А ещё – он честно строил страну, который больше нет.
Единственная мысль, которая помогает мне сейчас жить — это то, что я всегда буду всё это помнить.
С уважением, Людмила Марава. 15 июня, 2026 год. ДОНЕЦК!!!
